Плохие новости проверяют не смелость человека, а зрелость системы

«Почему не сказали раньше? Почему молчали?», — рвет и мечет руководитель, когда плохая новость вскрывается в состоянии «дождались перитонита». Вопрос справедливый, но не достаточный. Потому что люди скрывают плохие новости не только потому, что трусливые, безответственные или политически хитрые. Жизнь обычно сложнее наших о ней представлений.

Гораздо чаще плохие новости не доходят вовремя потому, что система плохо справляется с тревогой.

Если за плохую новость сразу наказывают, ее начнут упаковывать. Если руководитель реагирует гиперконтролем, ему начнут приносить только то, что уже доведено до презентационной кондиции. Если СД на каждый риск отвечает вторжением в операционку, CEO начнет фильтровать реальность. Если в команде нельзя быть носителем неприятной информации (ох уж этот эффект Кассандры), люди научатся ждать, пока факт станет настолько большим, что его уже невозможно не заметить.

Плохая новость проверяет не только смелость конкретного человека. Она проверяет зрелость всей системы.

Можно ли сказать: «Я пока не понимаю, что происходит, но вижу слабый сигнал»? Можно ли обсудить ошибку без немедленного превращения человека в проблему? Можно ли отличить вину от ответственности, а тревогу от фактов?

В сильной системе плохая новость не становится праздником, конечно. Никто не хлопает в ладоши: «Как здорово, что у нас проседает ключевой проект». Она становится материалом для работы.

Что произошло? Что мы уже знаем? Что предполагаем? Кто владеет решением? Какие есть варианты? Как быстро нужно действовать? Кому и в каком виде нужна информация?

В слабой системе плохая новость превращается в политический объект.

Ее прячут, редактируют, используют, передают через безопасных людей, выносят в нужный момент или, наоборот, придерживают до последнего.

И вот здесь вопрос уже не только к тому, кто промолчал.

Вопрос в том, что именно в нашей системе сделало молчание более безопасным, чем озвучивание фактов «как есть» и их осмысление. Даже с учетом того, что в долгую все участники рубят сук, на котором сидят.